2015 — год литературы

Александр НИКОЛАЕВ

 

МОЙ НЕЗАБЫВАЕМЫЙ РАЙ

 

Помню как сладостный детский сон, мое первое пионерское лето. Время самое прекрасное, незабываемое, что осталось в памяти на всю жизнь.

По-детски мы не осознавали последствий войны, хотя вокруг было много искалеченных фронтовиков и попрошаек на вокзалах.

Тетя моя, Маргарита Михайловна, повезла меня в пионерский лагерь «Косачи», под Нижним Тагилом. И не было туда дорог, лишь ветка железной дороги.

Несколько старых небольших вагонов красного цвета тащил большой

черный паровоз, а в окна тянуло гарью и дымом. Иногда он издавал свистящий мощный гудок, прерывистый и мы закрывали ладошками уши. А я все напевал: «Паровоз, паровоз, красные колеса»…

Мы ехали долго. Слышно было шипение и гудение пара из его котлов и мне все казалось, что он может лопнуть в какой-нибудь момент, и состав остановится посреди густого леса с комарами и мошками.

Тетя рассказывала ребятам об удивительном крае в лесу, где для нас построили настоящие деревянные домики, в которых можно жить и спать, и мы едем всем отрядом туда отдыхать на целый месяц.

Тетя Рита (Маргарита Михайловна) меня очень любила, как и я ее, но просила меня никому не рассказывать про наше родство. Разные чувства обуревали меня, когда сверстники дразнили меня маменькиным сыночком.

Я и не знал тогда, что наш детский дом сгорел, и что поэтому Уралвагонзавод направил нас отдыхать в этот таежный мир.

Не знал я и своих родителей и других родственников кроме вожатых в лагере, да тети Риты с дядей Яшей.

Место, где разместился лагерь, мне запомнилось и полюбилось. Каждое утро нас будил пионерский горн, потом была утренняя зарядка на улице, и мы ватагой бежали по деревянным мосткам к речке умываться. Запах душистого мыла и белоснежные полотенца надолго задержались в моей памяти.

На полях еще не рассеялся легкий туман, а небо уже краснело восходящими первыми лучами солнца. Из летней столовой аппетитно пахло рисовой кашей и душистым хлебом.

После завтрака был музыкальный час, где под баян мы пели старые песни гражданской войны. Потом кто-то шел в библиотеку, кто-то – на спортплощадку ив на кружки народного творчества.

Особенно мы любили кино в клубе. До сих пор помню первый мой фильм «Нахаленок».

Каждый день долгожданный гудок паровоза извещал нас о прибытии поезда. Два раза в смену, по воскресеньям, в лагере был «родительский день». В этот день мы, нарядившись в белые рубашки, ждали родителей, у кого они были, конечно. Им привозили гостинцы, конфеты в кульках, печенья.

Я с нетерпением каждый раз ждал, что кто-нибудь приедет и ко мне, но перрон пустел, и тетя Рита с улыбкой вручала мне кулек со сладостями и конфетами, говоря при этом, что мама с папой живут далеко и не могут приехать, но прислали мне гостинцы.

Мне так хотелось этому верить. И каждый раз, встречая паровоз, я ждал этого момента, как чуда. А время шло и тянулось, как эта железная дорога, уходящая вдаль. И ничего чудесного так и не случилось.

Однажды, в «родительский день», я уже совсем отчаялся идти к станции, как вдруг мой товарищ прокричал мне набегу: «Саня! К тебе мамка приехала, иди скорей встречай, а то она уедет».

Он схватил меня за руку и потащил за собой, и у меня от быстрого бега закололо в груди. Губы мои дрожали: к тебе мамка приехала, мамка приехала, мамка приехала,- шептали они…

Но у паровоза я увидел лишь сестру дяди Яши – Сашу. Она привезла нам гостинцев, конфет и сладостей и ещё мне рубашку-матроску.

Мама так и не объявилась. Что ж, у многих моих сверстников тоже не было родителей.

С тех пор прошло много лет, боль притупилась, что-то забылось, а детское ощущение ожидания чуда нет-нет да и охватывает мою душу.

Однажды, увидев по телевизору художественный фильм про бунт заключённых в лагере, побег и захват паровоза, я вздрогнул от неожиданности, и все вновь предстало перед моим взором как тогда.

…Пыхтел паровоз, три гудка… и я увидел, узнал поляны, остановку из моего далекого детства, перегон и паровоз, который шел по кругу, потом – по второму, потом по третьему…

Мамы в нём по-прежнему не было, но он вез меня в мой незабываемый рай, ослепительный и счастливый, открывая все новые и новые дали этого неизведанного мира, вопреки всем преградам и обстоятельствам.

 

 

 

Вера ЧИЖЕВСКАЯ

 

ТАЙНА СКРИПИЧНОГО КЛЮЧА

 

Я и не подозревала, что она может поселиться в моём доме. Тем более, что никто её не приглашал! Но однажды в ночную бессонную пору я поняла, что она здесь. Появилось ощущение присутствия чего-то незнакомого и неотвратимого. Странное, знаете ли, чувство!

Ничего другого не оставалось, как потихоньку свыкаться с неведомым доселе состоянием. И Мания мгновенно стала без зазрения совести забирать мою душу в плен, чтобы овладеть ею безраздельно. Ничто не помогало: ни мысли о звёздных мирах, ни заботы о внуках, ни изнуряющая стирка белья…

Так прошёл день. И к вечеру стало ясно, что выжить Манию из моего дома невозможно. Назавтра мы с ней отправились в книжный магазин. Надо было ехать в другой конец города. Мания властно вывела меня из дома, потом подтолкнула в автобус и села рядом. Один человек попытался занять, как ему казалось, пустующее около меня место. Но автобус так резко накренился на повороте, что пассажира отнесло далеко в сторону, и он забыл о своём намерении. Больше никто не делал попыток до самого конца нашей поездки…

Долгие поиски книги никогда меня не огорчали, потому что давно известно, что она найдёт тебя именно в тот момент, когда ты готова прочесть её и вобрать в себя. А всякая прочитанная книга — помощница прочтения следующей. Но только породнившись с Манией, я впервые реально ощутила, что книги в моё отсутствие общаются между собой, и героям и их создателям нужны друзья, чтобы дружить, собеседники, чтобы поспорить, враги, чтобы сразиться. По дороге в магазин я уже думала, что Фёдору Тютчеву нужны дневники его дочери, которая была фрейлиной у императрицы и очень редко виделась с отцом. И разве только один Бернард Шоу верно представил Жанну д’Арк? Жанне позарез может понадобиться Марк Твен! А книгам о Чайковском не хватает книг о Чехове. В письмах Антона Павловича биографы нашли такой текст: «Я готов день и ночь стоять почётным караулом у крыльца того дома, где живёт Пётр Ильич».

Очень давно, но теперь уже не одна, а с Манией, я ищу книги о музыке. Я так люблю музыку, что готова идти за ней и без Мании как ребёнок за Крысоловом. Даже мои внуки, извлекающие любое подобие мелодий из фортепиано, радуют меня уже тем, что прикасаются к клавишам. А что говорить, если в твоём доме сядет за инструмент настоящий музыкант! Но домашние концерты так редки!

С этими мыслями я открыла дверь книжного магазина. Мания вошла следом. Хотя могла бы войти и первая. При виде книг я уже теряла голову, и меня не надо было подталкивать. Вместе с ней мы самозабвенно углубились в поиски тех, кого не хватает героям, живущим на моих книжных полках. После дотошной и длительной разведки (кстати, никогда меня не утомлявшей) Мания завопила шёпотом: «Осень патриарха!». У меня слегка задрожали руки. Но я успела подумать: «Мой генерал», наверное, скажет: «Фигня!», встретив «Сто лет одиночества» в моём доме…

Обратно мы шли пешком. И Мания уверенно внушала мне, что как только я приду домой, то брошу недочитанными книги о Борисове-Мусатове и Александре Македонском и начну постигать повествование о «моём генерале» — заложнике власти, который будет похож и на Франко, и на Сталина, и на Муссолини и на всех прочих диктаторов в мире. А «мой генерал» с печалью отметит, что его собственная осень была длиннее и трагичнее ста лет одиночества.

Через несколько дней моя, теперь уже подружка, Мания снова властно вывела меня из дома, снова подтолкнула в автобус и села рядом. И опять один человек попытался занять, как ему казалось, пустующее место. Но автобус так резко накренился на повороте, что пассажира отнесло далеко в сторону…

В магазине Мания умело руководила моими поисками, и в этот день мы купили книгу «Чехов в воспоминаниях современников», вышедшую в 1956 году, то есть полвека назад. Восемьсот страниц, в прекрасном   состоянии, с фотографиями, которых не было в ранее приобретённых мной изданиях. Для меня Чехов, как писатель, начинается с пятого тома собрания сочинений, с рассказов «Агафья», «Кошмар», «Тина», написанных в 1886 году, когда Антону Павловичу было 26 лет. А вы читали его «Остров Сахалин»? «Остров Сахалин» — это распадающийся уран, давший энергию всем его созданным и будущим рассказам! Но про его пьесы я могла бы сказать словами Льва Толстого: «Шекспир писал плохие пьесы, а Вы, Антон Павлович, пишете ещё хуже». Правда, с первой частью мнения Толстого можно и не согласиться.

Дома, рассматривая чеховские фотографии в купленной книге, вдруг обнаружила вскрытый конверт с адресом нашего города и ленинградским штемпелем 1989 года. Читаю письмо, написанное явно старческим почерком более десяти лет назад. Обычное, ничем не примечательное письмо: немножко о болезнях, немножко о каком-то племяннике, который преподаёт в Гнесинском институте, немножко о какой-то внучке. Но дальше рассказывалось о концерте ВанаКлиберна, на котором присутствовала автор письма. О том, что Клиберн, хотя уже и не тот юноша шестидесятых — победитель в конкурсе Чайковского, — исполненное им «Посвящение» Шумана имело ошеломляющий успех. И что     напоследок Клиберн сыграл собственное произведение. И про море оваций и цветов этому пианисту… В конце письма подпись: «Твоя сестра…».

Фамилия в адресе на конверте мне ничего не сказала. А ведь я живу в городе почти сорок лет! Сначала решила поехать в магазин, чтобы сообщить, что в книге найдено письмо. Но, зная наших продавцов, не стала этого делать.

Отправить по указанному адресу человеку, которого, быть может, и в живых уже нет? Найти того, кто сдал книгу в букинистический отдел, и сказать, что в ней я обнаружила семейное письмо? (а вдруг человек сдал книгу не от хорошей жизни, а я лишний раз напомнила бы ему о какой-нибудь неприятной ситуации?). Порвать и выбросить рука не поднялась!..

Я довольно долго думала об этом письме. И, ничего не решив, так и оставила его в книге о Чехове, которую прочла, не отрываясь.

…Прошёл год.

В тот вечер Мания осталась дома, а я была «Магометом», который сам пошёл к «горе». Приехал пианист, много лет живущий за рубежом. Как выяснилось, своим концертом он решил запечатлеть в душах людей печальную дату — десятую годовщину смерти любимой мамы, которую многие горожане знали как прекрасного педагога и пианистку. А теперь в игре её сына (особенно в исполнении знаменитой скорбной сонаты Шопена си-бемоль-минор) и в нём самом было столько трепетности и духовной силы, что концерт останется навсегда, наверное, в моей памяти кружочком яркого света на чёрной стене.

…Прошло ещё три месяца. Моя дочка нашла в каком-то журнале статью об Авиловой, которую якобы любил Чехов. Статья была украшена фотографией Авиловой: довольно полная молодая женщина сидит вполоборота, перекинув на грудь толстенную косу, которая кажется привязанной. Моему мужу портрет женщины очень понравился. Он высказал своё мнение: умная, человек долга, сильная (конечно же, говорил он это, опираясь на прочитанное в статье; творчеством Чехова, а тем более его жизнью, мой муж отродясь не интересовался). Я рассказала ему, что некоторые мемуаристы называли Авилову авантюристкой, обладающей талантом писателя. Есть мнение, что любовь к себе Чехова она придумала. Ведь никто не запрещает сочинять сказки. Мне вспомнилось, что другой портрет Авиловой есть в одной из моих книг об Антоне Павловиче. Достала книгу, и из неё опять выпало письмо, оставленное мной год назад между страницами.

Но на этот раз адрес на конверте «заговорил»! Вынимаю листочек из конверта и спустя год начинаю читать совсем по-другому. Оказывается, три месяца назад я сидела на концерте пианиста, не подозревая, что у меня дома лежит письмо к его маме, которую он со сцены так искренне называл любимой, и так неподдельно печалился об утрате. «А хорошо, что я тогда не отправила письмо человеку, которого давно нет в живых! — тотчас подумала я. — И что теперь делать с письмом?».

Спрашивала совета, не называя имён, у близких знакомых. Кто-то сказал, что письмо вообще не следовало читать, а сразу порвать и выбросить. Одна из моих собеседниц заявила, что ей было бы неприятно получить письмо к давно умершей маме… Кто-то настоятельно советовал отдать письмо, адресованное к ушедшей из жизни женщине, её внучке. Внучку я однажды видела, и теперь мне казалось, что именно она сдала в букинистический отдел бабушкину книгу о Чехове. Молодежь теперь книг не читает. Тем более, таких. Компьютеры с угрожающей скоростью наступают на бумажный книжный мир, поглощая его.

…Прошёл ещё один год, в течение которого неугомонная Мания то и дело выводила меня из дома, садилась в автобусе рядом. И если кто-то пытался занять якобы пустующее место, автобус так резко накренялся на повороте, что пассажира относило далеко в сторону… На днях мы приобрели словарь «100 великих музыкантов», который долго искали. С помощью недавно купленной книги «Роман оперы» нам удалось сообщить Вагнеру о том, что Верди всё-таки решился придти к нему — своему «противнику». Но опоздал: Вагнер за несколько минут до его прихода умер.

А новую книгу Анны Саакянц о Марине Цветаевой я поставила рядом с писавшими о ней авторами, чтобы они, прежде чем осуждать, преклонились бы перед мужеством поэта, жившего на краю бездны. Не удаётся только подарить Жанне д’Арк «Личные воспоминания…» Марка Твена о ней в противовес язвительному и самонадеянному Бернарду Шоу.

…На днях я нашла в Интернете сведения и о пианисте, которого слушала год назад, и о его дочери (внучке бабушки, письмо к которой всё ещё лежит у меня дома в книге о Чехове)…

Манию, похоже, не беспокоит, что наступит время, когда наша помощь уже не понадобится книжным героям. И кто-то не успеет познакомить «Отцов и детей» с «Обломовым», Анна Каренина никогда не удивится Татьяне Лариной… А «Иосиф и его братья» не станут соседствовать с Библией, потому что последняя уже занесена в компьютер. А надо ли беспокоиться? В давние времена люди читали только вслух. Монаха, который первым начал читать молча, глазами, приняли тогда за сумасшедшего.

Многое может компьютер. Но он никогда не сумеет открыть тайну, для чего отлетевшая в небо душа с помощью письма так долго искала и нашла меня в этом мире с помощью музыки? Не ошиблась ли? Ведь я не знаю, как до конца выполнить возложенную на меня необычайную миссию…

Но Мания не бездействует. Она с завидным упорством продолжает властно выводить меня из дома, садиться в автобус…

Но скоро никто не будет болеть моей Манией. И никому не придёт неожиданный привет сквозь целое десятилетие в виде обычного письма в обычном конверте. Одним нажатием клавиши удаляются следы человеческой души, отправленные электронной почтой. Мучительные или радостные поиски навеки растворяются в бездушном виртуальном пространстве.

Отзывы закрыты.