СУЛИКО

Александр НИКОЛАЕВ

В сердцах ковалась та победа,

                                                                                                           Росла у каждого в душе…

Мое недолгое путешествие началось еще в девяностых. Летняя июльская пора

манила в лес. Вот уже появились первые ягоды на рынке: земляника, черника…Захватывало дух, так хотелось полазить по затаенным лесным чащам, нарваться на полянки черничника, насладиться крупной и свежей ягодой.

Когда-то, в восьмидесятых годах, нас возили на автобусе на черничники под Угру вЮхновский район. Впечатления от поездки остались хорошие: дружная, веселая компания и ведра свежей черники.

Необычность моего путешествия заключалась в том, что я решил поехать автостопом. От Обнинска до Юхнова — часа полтора езды на автомобиле, поймал попутку и вот он, тот самый заветный поворот, перед мостом, после которого мы уходим вправо и пробираемся в глубинку до деревни Климов Завод.

Николаев ЧижевскаяПо дороге водитель рассказал, что во время войны здесь проходила линия обороны. Немцы рвались к столице и создали на подходах, перед рекой Угрой, плацдарм и аэродром. История военных лет волновала меня не меньше, хотелось самому увидеть эти места.

Бродя по лесным чащам, я натыкался то на окопы, то на блиндажи. Много тайн хранят эти ветхие сооружения. Сидя в окопе, я представил себя на месте бойцов, и даже промок до нитки, попав под дождь. Ягоды тоже были.Встречались и малинники. В конечном счете, ведро наполнилось, и надо было возвращаться.

Дело близилось к вечеру, шел шестой час. Вышел я на дорогу, ведущую в деревню Климов Завод. Деревушка со старыми домишками и заваленными набок заборами и… ни души. Хотелось есть, да и обсушиться где-нибудь было бы неплохо.

У ближайшего забора я увидел женщину, внимательно разглядывавшую меня. Я подошел ближе. Обменявшись с ней приветствиями, спросил, можно ли зайти в дом, обсушиться, да и перекусить чего-нибудь прикупить. Женщина с удивительной радостью восприняла мои слова.

— Заходите, — сказала она с искренним сочувствием, — всегда рада гостям.

В небольшой, но удобной гостиной из мебели были только самодельный стол у окна, буфет, комод, да две небольшие лавки. На стенах — фотографии родственников в рамках, пожелтевшие от времени. На полу — вязаные коврики. Познакомившись поближе, узнал, что хозяйку зовут Клава Щербакова.Приветливая, гостеприимная. Она уже много лет жила одна. Муж не вернулся с войны. Вестей о нём никаких не было. Хозяйка налила мне чаю, я слушал ее длинный рассказ про мучительные военные годы, как немцы гоняли всех жителей деревни на строительство аэродрома, как она болела после этих работ, как питалась одной картошкой.

В углу горенки стоял старинный комод, на нём я заметил что-то интересное, накрытое большой накидкой. Поинтересовавшись, узнал, что это старый довоенный баян мужа, который много лет ждет своего хозяина.

— Вот так и живу, — с грустью сказала Клава, — топчусь на месте, а его все нет, говорят — пропал без вести. А ты, сынок, что, умеешь играть на нем?

Она осторожно сняла накидку с баяна, сложила вчетверо и положила рядом. Старинный баян выглядел нарядно: перламутровый, с блестящими кнопочками.

— Хорошо сохранился, — сказал я Клаве.

— Я его берегу, протираю, осталась память на всю жизнь. С ним вся моя молодость и прошла. А ты сыграй мне, сынок, «Сулико», — попросила Клава, и в глазах ее было столько надежды… лишь только я взял первые аккорды старой грузинской песни, на глаза ее навернулись слезы, и она запела:

Я могилу милой искал,

Сердце мне томила тоска,

Сердцу без любви нелегко,

Где ты? Отзовись, Сулико!

Тут она встрепенулась: «Ты, сынок, посиди, подожди минутку, я соседку Зину Кузьмину позову. Её муж тоже не вернулся с войны, мы хоть вместе попоем»,— и выбежала во двор.

Ждать пришлось минут пять. Через окошко я увидел двух бегущих от соседнего домишки женщин. Зина несла в руках большую чашку, накрытую полотенцем, в другой руке была бутылка, по всей видимости, вина. Ну, думаю, пропал!

Женщины скоро накрыли стол, разложив свои небольшие припасы: картошку, лучок, огурчики соленые. Клава вытащила из буфета старинную солонку с крупной солью и темную бутылку вина. Зина выставила свою бутылку. Аккуратно нарезав круглый хлеб, Клава разлила по рюмочкам вино, две — поставила отдельно, накрыв их кусочками хлеба, сказала: «Давайте помянем мужей наших, вечная им память…».

Самодельное вино из ягод оказалось довольно приятным, сладким. Никогда еще я не испытывал такого душевного спокойствия. Первый раз я виделэтих женщин, но так близка и понятна оказалась мне их беда.

…Я играл на баяне, как никогда еще не играл. Обе женщины подхватывали слова старых песен, замолкали, плакали, опять запевали, смотрели на меня с такой добротой, словно за всю жизнь не видали гармониста. Снова плакали…рассказывали, что немцы в деревне не лютовали, но отбирали все съестное, резали птицу, скотину, а стариков выгоняли жить в сараи. Сами же жили в домах, пили и орали песни. И они тоже прятались в сарае у домишки, спали на соломе. Его и сараем-то не назовешь, полупогреб, землянка.Вот так и жили, а утром немцы всех выгоняли на работы. Кругом стоял гулсамолетов и слышались раскаты канонады. Клава рассказывала: «Мы молились каждый день за наших, чтобы не пустили немцев в Москву».

Для меня эти две старые, беспомощные женщины, верившие в нашу победу, были настоящими героинями, выдержавшими все тяготы оккупационной жизни. Мне по-настоящему их было жаль, но что я мог для них сделать?Я им играл и пел вместе с ними.

Уже и ночь наступила, а мы все сидели, пили чай и пели: «В боях под Вислой…», «На поле танки грохотали…», «Горит свечи огарочек…», «Бьётся в тесной печурке огонь…», «Выходила на берег Катюша…»

Вот так и просидели до пяти утра. Как они не хотели меня отпускать! Клава все говорила: «Приезжайте еще к нам, поживёте, и ягодок пособираете, и грибков, мы будем рады».

Запомнил я их лица — худенькие, изможденные. Запомнил наш трогательный вечер и теплую ночь; старый, звонкий баян и песни.

С рассветом я вышел из деревни. Клава с Зиной провожали меня до моста к речушке.

Хоть речушка и небольшая, а удивила она меня своим названием — Рудянка. У меня, на родине, на Урале, похожая речка — Нейва, а бежит она мимо деревушки — Рудянка. А станция называется Нейво-рудянская. Вот — судьба! Две маленькие речушки, а как они нас сблизили, сдружили.

…Давненько я в тех местах не был. Лет двадцать прошло. На майские праздники приехал повидаться. Опустели домики, заросли травой, завалился сарайчик.

Нет уже тех добрых хозяек, а фотографии на стене до сих пор висят, смотрят на нас, напоминают о былом. Я долго бродил по окрестности, припоминая подробности той давней встречи и этих женщин.

Память о них сохранилась, память о великом человеческом подвиге, о великой вере в победу, память о русской человеческой душе.

 

 

Отзывы закрыты.