СЕАНС

Эльвира Частикова, Заслуженный работник культуры РФ

Для Ильи был важен световой день, такой, что наполняет до краёв высокие окна и разливается перед глазами Белым морем. Ну, а Красное там, Чёрное или Жёлтое – не из его палитры. Наверное, он – не модный художник, играющий радикальными красками. Ему важнее настоять на своём, поймать звенящий воздух и не только суть сиюминутного, но и нерастраченного, накопленного. Поэтому раным-ранёхонько он заехал за Лорой на своём серебристом «шевроле», дабы оказаться в загородной мастерской задолго до вечера.

В шубке беличьей, в шапке беленькой она выпорхнула из дверей, как девчонка. А, может, она и была ею – как знать?! Возраст – хоть и завязан на цифрах, да весьма обманчив. Ещё недавно Лора считала себя самой счастливой, умирая от любви к мужу, Георгию, и, похоже, вскоре действительно-таки умерла, когда он ушёл из её жизни в другую, с другой… Через мутное неопределённое время она пробралась по тяжелым дорогам к воспоминаниям, а затем, спустя целую вечность, и к мечтам. Это означало, что ей удалось родиться заново, снова стать реактивной и прелестной. Иначе с чего бы заглядываться на неё художнику, да ещё и просить позировать для серьёзного замысла?

Итак, они поехали, как заговорщики, навстречу дню, минуя грязно-коричневые деревеньки, свечи тополей, прячущиеся за глухими створками придорожные магазинчики, покосившиеся фасады, выгибающие спины мосты… И чем дальше, тем сильнее размывалась тьма, сначала поголубев, а потом и окончательно вылиняв.

В посёлке с задушевным названием Воробьёво их встретило утро, принимая в свои объятия.

— Вот и наше убежище, — сказал Илья, махнув рукой в сторону готического дома.

— А в терем тот высокий нет хода никому…, — пропела Лора.

— Никому, только счастью моему, — в тон ей ответил хозяин, немного смутившись. Он живо отомкнул калитку, пропуская Лору в зимний сад, а сам направился к воротам гаража. Сирень, не сбросившая, как другие кустарники, листвы, стояла вся в снегу, невозможно нарядная. Казалось, по лекалу памяти на ней были вылеплены грузные белые гроздья, под лёгким ветерком то и дело теряющие из монолита единичные звёздочки. Нет, пышности не убавлялось всё равно, очень уж щедро постарались снегопады, с хорошим запасом. Подлетевшая стайка птах, покружив, не решилась  присесть на холодные ненадёжные сокровища. Так и упорхнула восвояси.

— Красота, — прошептала Лора, боясь голосом вспугнуть первозданность. Она запрокинула голову. Крыша дома напоминала огромную стрелу, нацеленную ввысь, в неизвестность.

— Можно улететь вместе с домом, — предположила она, указывая своему спутнику на такую похожую конфигурацию.

Он пожал плечами, видимо, не совсем поняв, что она имела в виду.

— Сначала перекусим, а потом порисуем, а? – напомнил о главном.

Лора улыбнулась. Илья распахнул перед нею двери в свою святая святых.

— Уютно и тепло! – удивилась она, оказавшись в причудливом помещении с лестницами в небо.

— Нельзя иначе. Зима, как-никак, — отозвался он. – На то и дом!

Они вместе накрыли стол, внимательнее приглядываясь друг к другу. Впечатления перебивались предчувствиями,  мысли – репликами, неловкость — сближением.

— Кофе, чай, цикорий? – поинтересовался Илья.

— А птичьего молока нет в вашем Воробьёво?

— А вот есть! Пожалуйста! – возликовал он, высыпая на стол конфеты с таким названием.

— Ой, больше ничего не буду просить, — смутилась Лора. – Только вишневого варенья, если можно… к чаю. Кажется, это оно — в баночке?

— Вы проверяете мою готовность, и меня это радует. Нет ничего хуже безразличия….

Что ж, они обсудили и это, наслаждаясь игрой слов, взглядов…

Во рту ещё был вкус вишнёвого варенья, когда художник, сгорая от нетерпения, схватился за кисти, надеясь мгновенно вылепить на холсте интересующий его образ. Лора для этого не принимала специальные позы, не замирала, а просто сидела и разглядывала сухие букеты, самовары, причудливую посуду, обаятельные картины, коряги, статуэтки, кованые сундуки… Чужое жилище всегда притягивает, а уж мастерская художника и подавно.

Трудно сказать, сколько длился сеанс – за ним как-то совершенно потерялось время. Более того, что-то вообще изменилось между нею и Ильёй. Холст был отодвинут, кисти отложены… Но он продолжал рисовать, только уже на бумаге, нервно отбрасывая в сторону лист за листом. Лоре стало казаться, что он грубо касается её лица, щёк, губ… Она напряглась, пытаясь защититься, отодвинуться, не позволить. Илья тщетно марал бумагу, не понимая, почему его модель столь неуловима, переменчива, зыбка. Что мешало поймать и запечатлеть сходство? Восьмая, девятая, десятая попытка…

— Что происходит? – не выдержал он. – Я сойду с ума.

— Тогда и получится, — подумала Лора.

— Не хватит светового дня, — вздохнул он. – Впрочем…

Глаза его вспыхнули, и он добавил:

— Но у нас ведь впереди уйма времени, а? Испытаем погоду, дождёмся её перемены, налепим снеговиков, станем наряжать их, развлекаться, разрешим заглядывать в окна…  Поживём в согласии с природой, раскрываясь и раскрывая… Я слишком был самонадеян, думая справиться моментально, а мне рисовать и рисовать… В многомерном мире столько уровней, слоёв, изнанок! А женщина и вообще – сложно скроенная роза. Чем она замысловатее и глубже, тем недоступнее, секретнее. Поди – доберись до сердцевины сквозь все наслоения… Но это и заманчивее, между прочим: не то, что переносить на полотно податливо разнеживающиеся губы, доверчивые глаза не видевшей жизни крошки. Увольте!

— А если под перекроенным, передуманным, пережитым – одна сплошная боль? – не выдержала Лора. – Это разочарует мастера?

— А зачем мы будем гадать? Я больше не собираюсь ломать преграды между «сегодня» и «завтра». Я честно хочу пройти этот путь, никуда не спеша.

Отзывы закрыты.